עמית אמסלם

​

 

«У мертвых тоже есть право на жизнь» было написано на браслете, который мы получили при входе. Браслет был красный, а надпись белая. Дани, мой друг детства, еще когда мы жили в Иерусалиме, уперся, что сохранит его в кармане, и гордо заявил: «Через мой труп, но красное я не надену. Только Бейтар». Но Паз, напротив, надела браслет улыбаясь. Оставив вещи там, где было отведено место для кемпинга, мы пошли купить пиво в импровизированном баре, устроенном на краю площадки. Белый складной стол и два таза со льдом и пивом. В одном тазу пиво «Малка пшеничное», в другом – пиво «Малка рыжее», и между ними щит с надписью: «Пьем только то, что она любит». Я заказал пшеничное, Дани – рыжее, и мы пошли встать поближе к ди-джею. Там уже собралось порядка пятидесяти человек, однако ощущалась аморфность едва начавшегося мероприятия. Ди-джей ставил музыку, напомнившую мне канал мод, Дани назвал ее техно музыкой для лифта, то вверх, то вниз, и так без остановки. На площадке почти никто не танцевал, люди стояли там в точности, как те зеленые деревья на открывающемся отсюда виде. 

При теперешнем подсчете выходило свыше двухсот пятидесяти человек, капля во рту и множество дергающихся голов. Было тесно, и мое зрение утратило остроту, все виделось расплывчатым, так что я отошел и стал в сторонке. Я оглядел площадку и принялся наблюдать, как в ландшафт вторгается мир фантазии. Площадку окружал светло-зеленый фруктовый сад с регулярными рядами деревьев. Из него к небу протянулись почти прозрачные линии, которые мягко покачивались из стороны в сторону, как после жесткого стремительного спринта. Я с нежностью смотрел на разбросанные по земле клочья газонной травы, зеленые волосинки, свивающиеся одна вкруг другой, но не черсчур быстро, так, чтобы я мог за ними уследить. Я наклонился, сорвал одну и положил себе на ладонь. Я чувствовал, как она безудержно сливается с линиями, которые начертал на мне Всевышний. Я наблюдал, как она проникает в мою ладонь и становится одной из тех линий. Повернул руку, чтобы посмотреть, в самом ли деле она с ними срослась, – и она начала медленно падать. Я улыбнулся ей на прощанье, пока она приплясывала, спускаясь, и снова не превратилась о одну из бесчисленных, что были там. В тот миг все было возможно. Паз подошла ко мне сзади и взяла меня за руку своей прохладной рукой. Она была немногословна. Ее взгляда и движения было достаточно, чтобы понять, что она хочет сказать. Она была искренней, прямой, как ее черные волосы – ровные пряди, словно их вычертили по линейке. Я встал позади нее и коснулся ее волос, раз, и другой, и еще. Они перетекали у меня между пальцами, на ощупь казались как бы акварельной краской. Оттуда я перешел к ее нежной цвета кофе с молоком шее, и мой палец почувствовал себя чужим. Я видел, как подрагивает ее кожа, живя собственной жизнью. 

«Прогуляемся?» – спросил я у Паз, которая стояла и рассеянно смотрела в пол. 

Она кивнула и принялась протискиваться между дергающимися лицами танцующих. Мы двигались к месту импровизированной автостоянки, устроенной тут же рядом. По пути нам повстречалось древнее дерево, ветвями наигрывавшее нежную мелодию, а рядом с ним собрался ансамбль желтых кустиков; «молочай иерусалимский», объявил я тоном знатока.

Мы погрузили руки в свежую краску в поисках группы муравьев, и нашли их. Они бежали рядком под звуки доносившейся издалека музыки. Я внезапно ощутил, как они растут, проникают в меня через стопы и едят мою кожу. Я попросил Паз оставить их в покое и продолжить путь к моей машине. По дороге мы играли в прятки между машинами. Паз так быстро переходила от машины к машине, что мне было трудно ее догнать, но тут я увидел ее возле своего автомобиля и крикнул: «Палочки-выручалочки Паз!»

Мой маленький автомобиль. Старенькое «Пежо 207» грязно-кремового цвета. Оно выдержало больше испытаний, чем шикарный джип-внедорожник. Когда я собирался вставить ключ в дверцу, на меня глянуло собственное отражение в окне. Тело задвигалось в нимбе множащихся спиралей. Возникающих и исчезающих. Это ведь я стою здесь сейчас, а не мой отец. Его цвет глины, резко очерченные заливы, болезненно передающиеся по наследству и, конечно, нос. Он отчеканен на моем лице. Неважно. Моим родителям стоило бы хоть раз попробовать наркотик. Только раз. Родителям, правительству, полиции. Социальный эксперимент. В окне выставлен Матан, который ежедневно смотрится в зеркало и весьма доволен тем, что видит, но на сей раз этот человек кажется ему чужим и искаженным. 

Я увидел Паз. Увидел ее и себя через двадцать лет. У меня побелевшие волосы и прорезанные солнцем морщины. И Паз со мной рядом, все еще нежная и прекрасная. Я встретил злобного внутреннего судью, целиком завернувшегося в туман. Сев в машину, я тут же взял очки. И снова он. Мой отец. Сидит рядом, как тогда, когда отвозил меня в школу и забирал домой в Иерусалиме, изо дня в день, чтобы я по ошибке не сел на автобус, который вдруг решит взорваться. Вот он. Кричит, что не ради этого произвел меня на свет. Как будто я его просил. Это опасно. У нас дома такое обходят стороной. Сын. Отец. Если б не это, ты бы ходил ко мне на могилу. Он плачет. Слезы отца, сын которого покончил с собой, потому что ненасытная война съела его душу почти без остатка. Я так поступаю, потому что я так поступаю, папа. Ведь вы каждый день делаете то же самое в синагоге. Вы переключаетесь. Слепо пляшете вместе с ветром, только вот конец известен заранее.

«Ты думаешь, Бог хочет, чтобы мы любили такие вещи, как Бог?» – поделился я с Дани своими мыслями, когда мы стояли на площадке и наблюдали закат. 

«Да замолчи уже. Снова ты со своими дурацкими штучками…» – ответил он, пялясь на облака.

Облака были теплых цветов, оранжевые и розовые, и выглядели, словно гигантская картина, холст, масло, которую решили расстелить над нами. Когда мы снова посмотрели вниз, мимо прошел парень в черном капюшоне на голове, и казалось, что он только что плакал. Дани положил голову мне на плечо и прошептал, что плачущий арс – все равно что говорящий пес. Дани, похоже, забыл, как мать вызволяла его из полицейского участка, потому что он донимал полицейских непристойными жестами, и как он бывало свистел вслед девчонкам на рынке Маханэ Иегуда, пока я наконец не выдержал и спросил: «Ну скажи, вот она обернется, и что ты ей скажешь?» С тех пор он больше никогда не свистел. 

На площадке мы с Дани пытались разговаривать. Каждая фраза кончалась смехом или легким мычаньем. Слова казались мне миражем, который силится обрести форму реальности. Мы также знали, что всякая мысль – это магнит для еще более густой мысли. Вот десятки голов и свет на полу, плененные одной головой во мраке. И вот один, по ту сторону забора, мой ровесник, у него дед – пайтан, и пожилой отец, жена и новорожденная дочурка; прическа как у меня – с боков волосы сняты, а сверху – черные кудри. Вот он подходит. И оружие похоже на мое, только цвета другие, он делает колесо, садится на пол и пялится на нас. На этот раз Дани меня услышал. Он еще и посмеялся, будто знал, о чем.

Возле бара мы с Дани скрутили по сигарете. В воздухе оставались последние проблески света, который уходил и исчезал. Я изучал барменшу через экран своих солнцезащитных очков. Черные тайтсы, трусы под вопросом, черная свободная рубашка, черные волосы собраны на затылке. Ей бы подошло имя Керен. Лицо мне разглядеть не удалось, у нее был легкий макияж, особенно заметный под лучами солнца и по три красные кружочка в ряд возле каждого глаза. Мне доставляло удовольствие смотреть ей в глаза. Ее зрачок менял форму так быстро, что я не успевал насладиться его предыдущим видом. 

«Эй, Матан, ты как?» – спросил Дани, закуривая сигарету. 

«Что?» – повторил я.

«Ты вроде не фокусируешь».

«Кто? Я?»

«Да, браток, или ты видишь здесь еще кого-нибудь?»

«По правде говоря, да. Ты тоже их видишь?»

«Кого?»

«Их. Их всех, Дани. Танцуют – и вдруг бегут, под пулями, падают на песчаные дюны, пытаются встать».

«Точно. Это как раз подходящее место, чтобы заговорить об этом, браток». Он почесал голову. 

«А что – нет? И где тогда? Весь этот трип я с ними. Мои мысли. Все. Я их вижу».

«Хочешь пройтись?» – спросил он.

«Нет, по правде говоря, не хочу. Мне бы посидеть». – Я сел, где стоял, прижавшись к импровизированному бару.

«Воды хочешь?» – спросил Дани, стоя рядом и поглаживая меня по голове. 

«Дани, они пошли танцевать, словили кайф, и по ним начали палить, как по уткам. Это не…»

«Это не укладывается в голове», – закончил за меня Дани и повернул мою голову к себе. Я видел, как он изучает мой глаз, чтобы понять, погружаюсь я в яму или это нормальное озарение.

«А эти как бы сидят в туннеле, и это конец психоделическому состоянию, ради которого они собрались».

«Матан, почему ты говоришь со мной, закрыв глаза?»

«Попробуй и ты. Помогает воображению».

«Тебе хорошо?»

Я ему не ответил. В голове я бежал сквозь черные плодовые сады, пока моя кровь гонит живой, бьющий ЛСД. Я упал в дюну. Вошел в черный и тихий туннель. Издалека я слышал, как они кричат из нутра земли, но не мог к ним добраться. Я лег на спину и открыл глаза в небо, облака казались рассыпанными осколками стекла, но при всеохватном взгляде можно было увидеть, что когда-то они были целым облаком. Дани тоже сел на пол и вместе со мной стал смотреть в небо, как будто силится отыскать то, что вижу там я.  

«Всего-то красивые облака», – сказал он.

Я поднял голову и увидел группу людей, шагающих, словно роботы. Уже темнело, и они казались черной многоногой глыбой. Вглядевшись, я сумел различить на них шапки, оружие и понял, что они быстро движутся в сторону ди-джея. Не прошло и двадцати секунд, как звуки, долетавшие из усилителя, перестали обволакивать, и мы остались голыми. 

«Глянь-ка, ашкара, это точно, террористы. Шутка, шутка, браток. Полицейские». Сказал Дани с улыбкой и отхлебнул глоток гранатового арака из своего стакана. 

«Смешно. Идиот – это надолго. Но почему выключили музыку? Это законное сборище». Я спросил, разглядывая мир глазами гнома. Неожиданно площадка превратилась в хаотическое темное и беззвучное место, где люди – по им лишь понятной причине – застыли там, где стояли. Я пошел на крики. Я видел, как самые лучшие друзья Паз кричали на полицейских, чтобы не забирали диджейский сетап, и что праздник устроен с благотворительной целью. Я видел Мири, маму Паз, она плакала перед самым низеньким полицейским, ухватив его за плечо. На его беджике было написано: «Дор Леви». У него были синие глаза, жирное лицо и ежик напомаженных волос. 

«Моя Пази отмечает сегодня День рождения. Ну пожалуйста. Я вас умоляю, верните ди-джею оборудование, мы собрались здесь в память о моей дочке. Ну что с вами такое? Или вы уже забыли?» Несмотря на слезы, он требовал, чтобы она убрала руку, иначе ее задержат. Мири открыла рот, чтобы сказать что-то еще, но, как видно, на этом силы ее иссякли. 

Люди в форме отключили установку ди-джея и забрали с собой. «Сегодня вы воюете с убийцами, назавтра отнимаете игрушки. Потаскухи!» – вопил один из гостей. Когда Мири встала у них на пути, высокий полицейский швырнул ее на пол, словно мешок с дерьмом, и продолжал идти к своей припаркованной на стоянке машине.

В прошлом году на День рождения Паз мы поехали на море, на пляж в Арсуфе. Это наш любимый пляж, потому что он обычно пустует. Семья ее бывшего оттуда, и с тех пор мы на входе называем его имя, и охранник дружески нас приветствует. Мы были на берегу одни. Спустились между каменными глыбами, и домá позади нас исчезли. Она разостлала тонкую подстилку, разделась догола и побежала в воду. Ее движения напоминали медленный танец. Если бы она могла построить мир, там был бы закон: без одежд. Она называла это:  «искренность по имени нагота». Я смотрел на нее, как она сидит рядом голая, как на фото, которые родители нам показывали и каждый раз заново говорили: «Посмотри, какими сладкими вы когда-то были». Между той девочкой и нынешней Паз почти не осталось сходства, и все же, глядя на нее, мои глаза видели все ту же девочку с ясным недрогнувшим взором. Глаза, которые точно знают, чего хотят. Выразительные глаза. Мы издали заметили бегущего вдоль берега человека. Паз легла на живот, чтобы спрятать голые груди, и попросила сделать ей день-рожденный массаж. Тогда мои руки впервые дрожали при прикосновении к ней. «Похоже, кто-то взволнован», – заметила она снизу. Я улыбнулся и продолжал массировать ей все тело.

Внезапно пестрая какофония смолкла и превратилась в застывшую картину. Когда я об этом подумал, фильм снова заплясал с еще большей скоростью, как видео, которое застряло и спешно прокручивает пропущенные кадры. Полицейские – одна женщина и трое мужчин – завернуты в заколдованные музыкальные инструменты. Самый большой из них – это Моше, он в чине инспектора, на один чин ниже, чем мой отец. У Моше вдобавок было двухметровое резюме и годы, проведенные в тренажерном зале. Остальные полицейские выглядели, как его дети. 

«Сексапильна», – прошептал один из гостей своему приятелю и уперся взглядом в обтянутые ягодицы женщины-полицейской. 

«Она спит с Моше, зуб даю», – добавил он.

Он ошибался. У Моше было лицо преданного супруга, такого, который в грош не ставит всех женщин, чтобы выказать уважение жене. 

До прихода полицейских выступала Мири вместе со своей второй дочкой, прозванной Ноам-Психологиня, благодаря которой Мири еще попадала в категорию матерей. 9-летняя девочка, чья способность налаживать контакт превосходила возможности всех, кого я знал. Я не мог слушать речь Мири, я старался вспомнить, как она выглядела со своим неизменным макияжем, пока Паз еще не убили. Сегодня она выглядит иначе, гораздо более пожилой. Я стоял согнувшись, пленник с гордо поднятой головой и пустыми усталыми глазами, в которые словно вторглись старческие морщины. Только отведя взгляд от этих глаз, я смог прислушаться к витающим в воздухе осколкам слов. Я смог услышать ее голос, обернутый в нее самою, мама и дочь. «И помните: умирают все. Не все живут». Это произнесла Паз. 

Я огляделся в поисках места, где можно отлить. Прижался к первой в шеренге машине, поближе к заднему колесу и попробовал помочиться. Не вышло, ни единой капли. Всякий раз, что я поднимал голову, я видел между машинами Паз, только в этот раз я не поймал ее глазом.

«Всем отойти от патрульных машин! Быстро. Кто тут главный? Подойдите ко мне», – прокричал Моше, что побудило меня поскорее поднять штаны и занять место, откуда лучше видно. Его голос звучал, как у военного, читающего доклад по бумажке. Я размышлял о том, говорил ли ему когда-нибудь кто-нибудь, что он может разговаривать нормально. Что это ничуть не хуже. Интересно, мой отец тоже так разговаривает с людьми? Мне хотелось обнять Моше. Обнять, а потом взобраться ему на спину. И это при том, что он на полторы головы выше меня. Я видел, как взбираюсь и бодаю его, пока он не оседает на землю. Бьюсь головой в его спину, и кровь Моше смешивается с моей.

«Я тут главная, все хорошо, только выслушайте меня, пожалуйста». Мири отошла с ним в сторонку.

«Удостоверение личности, пожалуйста». Говоря, Моше продолжал играть на своем защищенном смартфоне. 

«Моше, дорогой, я сняла это место за деньги. Есть охранники. Это – частная территория. Почему ты так поступаешь?» Он посмотрел на нее и ответил, что это его работа, и он обязан. И то, что у нее убили дочь, не позволяет ей нарушать закон, и он и есть закон, и поэтому он тут решает, что и как. Собираться на пикники запрещено, и она может оспорить это в полицейском участке. 

Когда Мири заговорила на повышенных тонах и стала его молить, он вынул из кармана телефон и сказал, чтобы она позволила ему кое-что прояснить. Он отошел в сторону и, как казалось, говорил со своим начальником. После беседы он вернулся опустошенным, с голосом, как из металла. Его глаза шли вразрез с выходящими изо рта словами. Глаза говорили, как Моше, а рот – как кто-то другой.

Моше огляделся и увидел, что все празднующие собрались у его полицейской машины, как фанаты, которым хочется дотронуться до своего кумира. Не прошло и нескольких мгновений, как послышались громкие препирательства между празднующими и его детьми. 

«Где ты был, когда надо было защищать Паз седьмого октября, ничтожество?» Это прокричала Моше Ницан, кузина Паз, да так, что все сразу смолкли. Ницан касается груди Моше. Пергидрольная блондинка в белой ажурной маечке, подчеркивающей ее татуировки. Моше медленно подходит ближе, чуть склоняется и пристально смотрит в ее меняющиеся зрачки. «Это – как поединок боксеров, один из которых безрукий, – шепчет мне стоящий позади Дани. – Или он собирается ее поцеловать?» Мое дыхание сделалось тяжелым и начало замедляться, словно весь мир сжимается вместе со мной, и только Моше, казалось, все растет и растет. Окружающий воздух полнился парящими звуками, как беспорядочная мелодия, вобравшая все вопли и удары. Лицо Моше взмокло. Пот казался серебристыми каплями, поблескивавшими в свете полицейской мигалки. Я хотел двинуться, но тело наполнилось чем-то вроде льда, который постепенно занял всё пространство под кожей, и мышцы и движение окоченели, как от холодного не отпускающего объятья. 

«Простите? Седьмого октября я воевал, я потерял семь своих лучших товарищей. Своих братьев. И вам не стыдно?» – сказал он, напрягая глаза.

«Трое с пулей в голове, от других почти ничего не осталось. Есть еще вопросы?» Он набрал воздуха, как тот, кто вот-вот его лишится. «Я задал вопрос, отвечай!» – выкрикнул он и, казалось, вот-вот укусит ее в лицо и раз и навсегда изменит ей внешность. Ницан скрылась в себе и не произнесла ни слова. А в меня вошла тишина, и в ней вспышками возникали мертвые девочки. Девочки рядом с обнимающимися полицейскими, ряд за рядом, одна за другой. Я закрыл глаза и увидел, как Моше стоит над семью могилами, плачет за солнцезащитными очками. Как Моше, голый, усаживается в огромную ванну, подогнув ноги. Как Моше возвращается к своим детям и улыбается. Я попытался открыть глаза, но они предпочли оставаться закрытыми и прокручивать передо мной картину сотен девчонок и мальчишек под кайфом, бегущих в никуда, пока не осталась одна только Паз; она лежала на полу и смотрела в небо, не понимая, как это ее Бог в миг выключил выключатель. 

Подъехала белая «саванна» и слегка растопила овладевший мной лед. Из «саванны» вылезли еще пять особо воинственных полицейских и прямиком направились к Моше. Все они смотрели голодными глазами. Как стаффордширский терьер, которому забыли принести его завтрак. Они вынюхивали среди людей, словно искали ответ какой-то трудной загадки. Старший по званию перекинулся с Моше несколькими словами, а двое расточали короткие начальственные улыбки. Через несколько минут полицейские упаковались в свои машины и, ни слова не говоря, поехали в сторону подъездной дороги. У входа они увидели, что какая-то машина перегородила им путь. 

«Эй, чья это машина? Немедленно убрать!» – прокричал из окна Моше.

Они вылезли, и игра возобновилась. 

«Мы никуда не уйдем, и вы тоже. Верните наши вещи, мы ничего противозаконного не делали. Это вы на нас работаете, не мы на вас», – заявил один из устроителей праздника.

«Убери машину немедленно, а не то начнется побоище». Моше схватил его за шею и пригнул головой к земле. 

Я почувствовал, что мои ноги глубоко вшиты в землю. Дистанция между тем, что я мог сказать, и тем, что толкалось у меня в голове, была бессловесной. Я попробовал сосчитать число стоявших у патрульной машины людей. Я полагаю, нас было тридцать девять, их – девять. Я видел, как мы медленно окружаем, снимаем с них форму и связываем их, пока они не начнут отвечать на заданные вопросы. Я хотел усадить их на площадке и крепко привязать им голову к репродуктору, выкрутив усилитель до максимума. Пусть увидят, что мы всего лишь танцуем. 

Я увидел, как из-за женщины-полицейской, выскочил один из гостей приблизил ей к глазам флажок с фотографией Паз, плюнул ей на волосы и смылся. Полицейская закрыла глаза, утерла слюну рукой и взяла флажок; казалось, она всматривается в глаза Паз, потом бережно сложила флажок и положила на крышу одного из автомобилей. Теперь игра поднялась на новый уровень. Полицейские принялись укладывать на землю всякого, кто к ним приближался. Жаль, нет со мной моего оружия, подумал я. 

Мири взяла Ноам и стояла позади одной из машин с выключенным мотором. «Матани, не дай себя задержать, ладно? Они того не стоят», – наставляла меня Мири. Я поднял руки в знак того, что обещаю. На заднем плане появился пьяный Йонатан, Джон Джон, завсегдатай вечеринок с черной татуировкой во всю правую руку. Он подошел слишком близко к Моше, получил локтем по горлу и упал прямиком в грязную лужу возле патрульной машины. Поверх всего разнеслось: Game over. Классическая музыка в ускоренном темпе зазвучала у меня в голове или из чьей-то машины. Потасовка устроителей с полицейскими. Крики, проклятья, в полицейскую машину летят разные вещи, а женщина-полицейский сидит и смотрит на все это через стекло. Единственное, чего ей хотелось, это оказаться дома, под пуховым одеялом. Я видел, как Дани тихонько подкрадывается сзади к самому низкорослому полицейскому, подбегает, бьет его голову об окно патрульной машины и убегает. Я зажмурил глаза, чтобы услышать точный звук бьющегося стекла и – с некоторой долей вероятности – также треснувшего черепа, но этого не случилось. Полицейский быстро пришел в себя и побежал за Дани, на бегу извлекая свой черно-желтый шокер. Дани бежал так скоро, что у полицейского не оставалось никакого шанса, и он возвратился помочь своему папе Моше. 

Я хотел оттащить одного из полицейских, который душил Ури, бойфренда (бывшего) Паз, заработал сильный удар по затылку и быстро обнаружил себя лежащим в «саванне», с руками в наручниках за спиной. 

«Ты можешь кого-нибудь позвать? Я сойду с ума, пожалуйста, я просто обязан выйти на воздух, я только хотел помочь, он задыхался, мне нужна твоя помощь, руки, брат, я должен». Я умолял невнятно, заикаясь, и все то время был на полу, закованный, и смотрел на него, как на бога. 

«Заткнись, наркоман! Анархист!» У него был голос подростка. 

«Я прошу тебя, брат, я тоже в боевых частях, в точности, как…» Его подошва легла мне на лицо и там и осталась. 

«Насрать мне на тебя, ты такой же боец, как…» – ответил он и нажал посильнее.

Все делалось смутным, и единственное, что я мог понять, это что у его подошвы тот же вкус, что у летнего асфальта. Когда мне удалось посмотреть наверх, полицейский оказался ни кем другим, как моим отцом. Я почувствовал, как мой череп съеживается, голова и геометрические фигуры неслись с рекордной скоростью, а тело оставалось лежать позади. Всякий раз, когда я хотел открыть было рот, он крепко прижимал свою ногу к моей челюсти и бормотал слова, которые я не понимал.

«Боец-резервист, папа», – произнес я с последним глотком воздуха.

 

Перевела Зоя Копельман, 

Иерусалим, ноябрь 2024